airport bag

здесь могут водиться тигры

надя сидит на кровати и рычит как рысь, пытается сделать себе рожки. я сижу на стуле. я помню, как однажды курил, был мороз и на фильтре проявились две тёмные точки, может я неправильно курил тогда и случайно облизывал фильтр, сейчас такое уже не случается. не помню, нравился ли мне вкус — я ещё не разбирался и пока доверял цвету пачки, рассказываю я ей. надя молчит и смотрит на окно и отражённую в нём комнату. а недавно я стоял в курилке и смотрел в окно на своё отражение, солнце было низкое, я ссутуливал и расправлял плечи, и тень то падала на мою грудь, то исчезала, продолжаю я и тоже смотрю в окно, в нём не видно нади, только стена и часть кровати.

надя выходит, пойду сделаю чай, говорит.

столько всего случается. память огромная и невозможная. какая тут страсть к борьбе, если ещё с нынешними дарами не разобрался. я не могу поверить в существование разума, даже обладая им.

почти каждый день я ходил в зелёной клетчатой рубашке с разорванными до локтя манжетами, сшитыми красной ниткой, а тетрадки носил в коричневом бумажном конверте от пришедшего по почте даже не мне журнала. на конверте я написал «здесь могут водиться тигры» и приклеил деда мороза. подклеивал скотчем и проходил с ним почти год.

вот я живущий на чердаке, а вот в груде тряпья на работе, вот болеющий и скорченный на полу, а вот ныряющий и открывающий глаза под водой тем летом, когда впервые прочитал тома сойера.

я закрываю глаза: я на балконе десятого этажа, ночь, внизу освещённые фонарями ровные линии одноэтажных улиц. фонари начинают гаснуть, начиная с дальних. и когда гаснут все, я открываю глаза. передо мной надя с чуть видными рожками из коротких прядей. она, улыбаясь, рычит.
airport bag

картинки

мне кажется, я всегда подходил к ней со спины. всегда останавливался в нескольких метрах и садился на землю, обхватывал свои чуть разведённые колени, повторяя её. сутулился я чуть сильнее чем она, а её стрижка была короче моей. кажется, каждый раз она начинала говорить первой. но не мне, она говорила во все стороны, её слова разбегались и, встречая меня-препятствие, оставляли за мной уголок следа. голос, который я всегда хотел иметь, чистые, точные слова. ближе мы были только дома: в дверях, на кухне. я часто сидел на кухонном столе, а она любила зелёный чай, банка которого стояла за моей спиной.
я не пытался понять её дальше спины на этом берегу, дальше её простых одиноких фраз о погоде, дальше её головы набок за кружкой.
да, память странная. а человек — это три или четыре картинки и, может быть, несколько жестов и слов. получается, я тоже пара картинок, и мне достаточно.

p.s.: группа известных учёных-биологов пришла к выводу, что журнал твист четыре нужно закрыть. подзаголовок «безуспешно разыскивает» стал неверным, да и сам журнал уже сделал всё, что от него требовалось. как обычно все архивы можно найти здесь или здесь.
airport bag

макаронная запеканка

это как та странная японская еда, которую героиня ставила в микроволновку и верила, что правдоподобнее получить макаронную запеканку, чем ту же (но разогретую) еду. я, простой читатель-дилетант, воспринимаю эту историю как хочу, для меня эта история о том, что иногда нужно рассказывать о странной японской еде, если хочешь сказать о макаронной запеканке. и наоборот. иногда только так можно рассказать о макаронной запеканке. но может быть есть и другие способы.

что делать, если не можешь описать происходящее, не знаешь, как продолжить писать только про себя. как говорить, если слова касаются кого-то ещё. писать про себя просто, ты честен до любой глубины, поверхностен, знаешь, где закончить с макаронной запеканкой и взяться за яичницу, знаешь, где заканчивается один твой герой, где начинается другой и где это вовсе неважно; и как бы дурно ты не описывал, в любом случае это только ты, такой тошнотворный этим вечером. всё просто, когда в твоих руках пусто — всегда же найдёшь оправдание себе перед собой.

когда не знаешь как двигаться, хочешь заполнить собой всю комнату, чтобы движение было невозможным, не знаешь, что думать — наполняешь себя холодным серым мутным. правильно ли это, не слишком ли просто, не мудак ли ты, если не научился, не умеешь (или кажется, что не умеешь) по-другому. я залип и пинаю сливу во дворе, она катается по жёлтым осыпавшимся цветкам наверно-акации, это не имеет смысла, что я пинаю сливу, неважно, что это акация, я просто хочу завершить свою мысль, ответить на полувопросы, но у меня пока не получается, мне нужно перейти границу, где заканчиваюсь я. животные, думаю, в такие моменты включают свои инстинкты
airport bag

пустота

большая пустота просто немного больше пустоты обыкновенной. я вышел покурить на лавочку перед домом. чёрная кофта, грязные кеды — ничего особенного. воображению не хватает этой пустоты, чтобы завалить стрелу подъёмного крана над твоей головой или устроить астероид, врезающийся в парковку банка рядом. хватает лишь на вторую, лишнюю обычно, сигарету. она никогда не выльется в ночь под дождём где-нибудь у пруда на камне или в бесконечный бег в попытке достичь окраин. о ней не расскажешь толком — ну выкурил две вместо одной, зайдёшь домой на пять минут позже. может, дотянет до третьей, когда поднимешься с лавочки и пойдёшь к подъезду, заставит неловко остановиться и решить что-нибудь написать в журнале. но не заставит напиться и кому-нибудь позвонить. ты, конечно, скучаешь, но зачем докучать своей пустотой, не такая уж она и большая, всего лишь чуть больше. ты вообще не сделаешь громких глупостей, поэтому никто не решит, что тебе немного не очень. тебе просто позвонят завтра утром с работы и разбудят тихим пением птиц маминого телефона.
airport bag

монстры

представлять за каждым деревом, каждой урной монстров. они ещё не собираются нападать, только когда прошёл мимо, тихо выходят из укрытий, провожают тебя взглядом и, стрекоча (или вовсе беззвучно), убегают прочь. это игра номер один.

в игре номер два искусственных монстров создавать не нужно, сами деревья, урны, машины, обладают животной страстью к уничтожению хотя бы тебя. эта страсть, возможно, никогда не материализуется в нападение (с когтями по лицу, с вырванным мясом), висит в воздухе, чувствуется спиной чуть сильнее чем глазами.

в третьей игре мир совсем уж простой, деревья как деревья, заборы как заборы, окна всего лишь окна. только люди проходят мимо. сколько в таком мире опасности — не знаю.

я кладу руку ф. на плечо, здесь без игр, сейчас громыхнёт и мы побежим сквозь эту темноту. сквозь огонь со мной. и будут искры, хотя бы внутри нас. или просто обниму курткой ф., стисну. настоящие молчаливые мы. и искры — редкие яркие и живые внутри. как звёзды.
airport bag

супергерои

чувствовать тепло, тянуться к теплу. нас так много вокруг. что мешает просыпаться вместе только из чувства тепла?

мы не становимся одиночее с возрастом. раньше, семилетними, часами рассматривали муравейник или узоры на ковре, не засыпали, чувствовали страх и так же как и сейчас ни с кем не делились ощущениями. всё это и сейчас порождает в нас тепло, влечёт к теплым другим. двадцать лет спустя мы засыпаем в тех же кроватях..

вчера лёг спать в пижаме, но проснулся без неё, похоже ночью я опять спасал мир. в правом лёгком дыра. супергероям приходится расплачиваться дырами в теле. представляю расходящийся по груди орнамент мёртвых клеток.

мне нравится моя мелодия на будильнике, включаю её снова, продолжаю лежать, слушаю

we can’t fly, come on let’s try
we’re boys and girls
who rule the world

we can’t fly, or kiss the sky.
so long, bye bye…
airport bag

curriculum vitae

я разлил коку в сумке и, когда сушил блокнот, случайно прочёл одну из страниц: «дима, я так надеюсь, что ты не умрёшь в 2011». я просил знакомых что-нибудь написать и, кажется, обещал не читать, пока мне не станет тридцать или сорок.

я не умер, но несколько пошлых шуток о том, что «в блокноте почти не осталось страниц» и «это ещё нужно проверить» мелькнуло.
когда-то, даже не в этом журнале, я пользовался тэгом «шагание жизни» — для всего конкретного, не отвлечённого, для описания проишедшего.
даже не знаю, что съело потребность в таком тэге. или что вызывало потребность в нём тогда. может быть, жизнь в то время действительно шагала, а сейчас лениво лежит на грязной кровати и пялится в просвет между шторами. нет, это просто избирательность памяти. я вижу «не умрёшь в 2011» и стараюсь найти противоречие. это те самые игры словами, демагогия, дешёвенькие эффекты. если и умер, то немного. немного отупел от алкоголя и лени, немного зачерствел от того, что чувствовал, немного устал от того, что работал чуть больше чем нужно. всего понемногу, никаких крайностей. нет, я не умер вовсе, слишком громкое слово. но постарел звучит хуже, постарел — это как тюрьма. никогда не выбраться.

а фраза милая. кажется, я не умер в 2011 потому, что носил её в сумке. надеюсь, там ещё остались слова, которые так же тихо будут помогать мне и дальше.
airport bag

возвращаться

в это время зимой темно. всё чаще возвращаемся домой вместе — зигфрид, надя, ф., кит. только зигфрид позволяет себе глядеть по сторонам, я смотрю под ноги, остальные перед собой. мы вместе, поэтому каждый из нас стал прозрачнее, кажется, сквозь нас даже проходят люди. мы существа без походки, стайка призраков.

снова не смотри на встречных. это не ненависть и не безразличие. это нелюбовь, отрицание. что у нас общего? ф. точно не они, зигфрид, надя, кит. я? я же тоже, должно быть, не они. кто сможет ответить мне на этот вопрос? самому отвечать как-то противоестественно.
отрицание себя, наверно.

запереться в нашей библиотечке, там мы обретём плотность, цвет. каждый в своём кресле, со стороны зигфрида потянет табаком, надя кинет в кита коркой мандарина, а потом станет вырезать из бумаги, ф. забьётся в кресло и будет пересчитывать пальцы, спрятав подбородок в свитер.

несколько часов спустя, поздней ночью, я достаю из стола свёрток, напоминающий книгу. да, я останусь здесь, с ними. я точно знаю (или помню), что сделаю. ф. не спит, маленький комок тёплой грусти под оставшейся единственной включённой лампой следит за мной глазами, а я иду к двери. думаю, не спят они все. так думаю. я есть они, те, кто так по разному сидит в своих креслах за моей спиной, я — библиотека тёмного дерева, лампы и камин здесь оставляют место темноте, я это наши молчания: хищное — зигфрида, влажное — ф, пронзительное — нади и медленное холодное молчание серого кита. но я не всегда здесь.
мне приходится заучивать свои действия, пока я с ними, чтобы, когда я (сейчас) окажусь один на холодной улице, когда на меня (сейчас) накатит опустошение, я всё равно помнил, что должен делать.

я прохожу несколько шагов мимо фонаря, встречаю покачивающегося паренька. останавливаемся, достаю свёрток, разворачиваю. он мотает головой, будто пытается меня рассмотреть. в свёртке, очевидно, револьвер, а я, очевидно, не умею стрелять. но это неважно, моя рука и его взгляд поднимаются одновременно
airport bag

кошелёк или жизнь?

кошелёк или жизнь? я засомневался. посмотрел на блюющего, на фонарь, посмотрел на луну, снег хлопьями.

я вспомнил свой день, его можно назвать обыкновенным, вспомнил с какой неохотой вставал с кровати, чистил зубы. как старался не убирать взгляд с синей ручки зубной щётки, так и возил этим синим по бледно-розовому. вспомнил остановку, как стоял у двери в трамвай, вспомнил протискивающихся женщин, грязные пальцы кондуктора.

я вспомнил парк и то, что было прохладно. о чём я думал. о смерти, похоже. когда о ней думаешь, это не так тошнотворно, как когда отвечаешь «о смерти». думал о том, что если закрыть глаза, то можно представить что ты — в синем коконе, медленно поднимаешься вверх, в космос, пролетаешь сквозь планеты. вот нептун, такого же цвета, вот плутон, такой же холодный.

а вот и моя работа, я опять немного опоздал. это потому, что я позволил себе поваляться на кровати, я лежал и старался не моргать подольше, чтобы глаза начали засыхать. они, конечно, не засыхали, но я представлял себе почему-то англию, стучащие по мостовой трости, цилиндры и человека с высохшими глазами.

а это лифт к моей работе, людей не так уж и много, опаздываю, милых девушек нет, почему-то произношу эту фразу про себя. сначала пытаюсь вспомнить цвет сегодняшней футболки, потом пытаюсь представить лотофагов, сдались они мне. когда оказываюсь на девятом, я уже достаточно ненавижу себя, чтобы взглянуть в офис собак.

вот и стол. вспомнил о вере и даже клацнул «compose», но решил, что ещё ничего не произошло и принялся за работу.

я всё ещё стоял перед тёмным человеком. я попытался разглядеть его лицо, мне не удалось, может от того, что я был слишком пьян, может от освещения. я всегда стараюсь спихнуть всё на освещение и плохое зрение. попытался вспомнить последние несколько часов, то, как пришёл в бар, то, как уже пьяным уходил с работы. но мне не удавалось — туманный силуэт приковывал. и я решил, что пора отвечать, пора выбирать между чортовой жизнью и чортовым чем-то ещё. я посмотрел на свои кроссовки, чуть резче чем надо поднял глаза, я начал отвечать ещё не решив, что выберу, я открыл глаза ещё до того как ответил.

пятый час, я заставил себя встать и сходить на кухню выпить воды. а потом не мог заснуть. я решил сесть и всё записать. может быть в этот раз у меня получится, может быть если я пройду тот же путь текстом, то в момент, когда я подниму глаза
airport bag

нефть

да, фрэнки, ты права. в этот раз ты права, как всегда перегибаешь с пальцами и глазами, но тебе можно.

это мой вечер, чистый письменный стол, я выбрит, чёлка под линейку, белая кожа (наверно, от освещения). стопка бумаги, чья высота не меняется целую вечность, я давно не пользуюсь бумагой. я ставлю руку под правую щёку и чувствую как попадаю в липкую жижу, ещё не вижу её, но представляю чёрной. нефтяное пятно на щеке, странно, что не капает. от глаза до подбородка — то ли сочится изнутри, то ли прилипла снаружи. я рассматриваю руку, теперь на ней нефтяные перепонки, мне бы вскрикнуть или удивиться. мне бы встать или схватить бумагу, постараться стереть с себя жижу. но я спокоен. пока не поднимается ветер. ветер бросает в лицо пыль, окурки, землю, гниющую бумагу, которые приклеиваются к пятну, правая часть лица превращается в грязь, я скоблю ногтями по рыхлому месиву, сдираю куски, не знаю где начинаюсь я, а где кончается грязь.

это моя ночь. заправленная кровать, я вышел из душа и уже в пижаме сижу на кровати. мне нормально.